Геннадий Дубовой (gennadiydubovoy) wrote,
Геннадий Дубовой
gennadiydubovoy

НЕПРИДУМАННЫЕ МОЛИТВЫ. КАРУСЕЛЬ ДЛЯ УЛИТКИ

"Герой же моей повести, которого я люблю всеми силами души, которого старался воспроизвести во всей красоте его и который всегда был, есть и будет прекрасен, - правда".
Л. Толстой

- Я знаю, что война - страшная вещь, но мы должны довести ее до конца.
- Конца нет. Война не имеет конца.
Э. Хэмингуэй




I. КАРУСЕЛЬ ДЛЯ УЛИТКИ
II. ОТКРОЙ МНЕ ДВЕРЬ
III. ТРИ КЛЮЧА СНАЙПЕРА



I. Карусель для улитки

Посвящается Игорю Гужве

Трупов было много. Ровно столько, должно быть, сколько неуслышанных в тот день молитв.
Трупов было около двадцати. Пленных мало, всего трое. Афганец, с зеленой повязкой на голове с изреченьем из Корана. Прибалт - взлохмаченно-желтый, словно на ветру соломенный бык. И коротыга-чечен, злобно поплевывающий на свою ожогом опузыренную пятерню.
Архангел-Михаил в тот раз не бездельничал. У нас обошлось без потерь.
Снайпер - командир наш - сразу после боя заспешил куда-то. [Spoiler (click to open)]Бойцы скармливали автоматным рожкам патроны, а Черный - он остался за старшего - шастал в руинах. Вынырнув из пролома в стене с охапкой Коранов, плюхнул их наземь и навис над пленными. Виртуозно имитируя (родом он из Душанбе) голос муэдзина, заверещал на ухо афганцу что-то витиеватое, явно издевательское. Потом как вздыбленный выстрелом белый медведь с кровавым пятном бороды (уж больно похож, потому и прозвали - по контрасту - Черным), рявкнул и вплюснул кулак афганцу точно меж глаз - тот и сковырнулся. Чечен вмиг упрятал болячку за спину, съежился, позыркивал исподлобья. А прибалт, пятясь, с предупредительной угодливинкой задрал руки. Мне показалось даже, будто он как в картонном фильме "про фрицев", бодренько вякнул: "Гитлер капут!".
- Эй, знаток ислама, остынь! - крикнул Снайпер. Раскиверивая пыль, двинулся к нам. - У них семеро наших. Менять будем.
- Семеро? Это те, что в прошлом месяце пропали?
- Они самые.
- Менять?- вкрадчиво переспросил Черный. - Опять пленных на трупы? -Помолчав, добавил: - Там девчонки. Две вроде. Они, понятно, медсестрами назвались. Да кто ж им поверит? - Такие уроды , - кивнул он на стянутую кроваво-пыльной коркой физию афганца, - и настоящих медичек на кол сажают. А тут... Царствие Небесное девкам.
- Не отпевай, - отсек Снайпер. - Не батюшка!
Стал вполоборота ко мне:
- Ну что, господин-товарищ бывший журналист... Пойдешь со мной?
Черный забрал у меня автомат, обозрел скептически-жалостливо с ног до головы, отвернулся.
Пленные сволокли своих к "труповозу", погрузили. По команде водителя, легли сверху - лицами к лицам. "Бутерброды тухлые"- изгольнулся кто-то из бойцов. Попетляв среди завалов и воронок, выбрались, наконец, к облепленной бетонными останками площади. На другой стороне нас уже ждали. В пыльном и знойном мареве колыхались пятна камуфляжек и такой же, как наш, грузовик.
Мы со Снайпером спрыгнули с подножек. С почернелого огрызка стены в глаза метнулась табличка: "Ул.Лермонто... ". Дальше - открытое пространство. Вскинув руку в римском приветствии, Снайпер сатиром подмигнул мне: потопали? Боковым зреньем я зацепил Черного; со свирепым равнодушием он перекрестил наши спины. Потопали...
Страха я не испытал. Херня все это. Никакого страха в такие минуты нет. Напротив, такой от самого себя свободы я дотоле не ведал. Да и помыслить не мог, что ее так просто - только шагни под направленные на тебя стволы - можно обрести. Страшно бывает до, иногда - после. А те минуты... всевластный, воистину утробный покой. Вот когда услыхал: "Пойдешь со мной?" - нет, не струхнул, но... будто на дно желудка заиндевелый булыжник плюхнулся - захолодило меня.
Дотопали.
Бесстрастно оглядев толпу бородачей, Снайпер двинул к бритоголовому:
- Всех отдашь? Как договаривались?
- Всех, всех... - кивая блескучей лысиной проленивил тот, - не обманем.
Я опустил борт грузовика, отшатнулся...
- А остальные... живые - где?
Отерев ладонью лоб и как бы невзначай брызнув в меня вонючим потом, лысый крайне убедительно - Станиславский несомненно бы ему поверил - сварганил обиженное удивление:
- Какие - остальные? Считай! Сказал всех - отдаю всех! Считай!
... Никогда - ни до ни после - не видал я Снайпера таким. Черты лица его - в тысячную, выпроставшуюся в запределье, долю секунды - сковеркались, будто в сырую маску из глины лупанули грязной пяткой... Он трепетно приподнял свешенную с кузова девичью руку, неохотно отпустил. Лысый, целя стиснутые опием зрачонки то в Снайпера, то в меня, убеждающе загнусавил:
- Твои - смелые бойцы. Плохо не думай. Смелые! В плен не идут! Мои не такие. Карать буду! Отдай! Сам казню. Ты знаешь Аслана! Мое слово знаешь! Правду говорю. Плохо не думай! Зачем тебе руки марать? Твой дом - далеко. Там мирная жизнь. Никто не убивает. Там мать, сестра, жена. Зачем тебе? Давай, слушай, обмен делать! - С гримасой неподдельной скорби черными ногтями потараканил по мертвой руке. - Ты что- хочешь, чтобы эту красавицу собаки грызли? Да, командир?
- Собаки грызли? - попал в тон Снайпер. - Ладно - "позволил" он себя убедить - Двигай на середину площади. Как договаривались. Ваших - вернем. Всех!
Крутанувшись на каблуке, потопал назад. Я за ним. За спиной сухо треснул затвор. Снайпер - будто и не слыхал, а я... сплоховал - инстинктивно пригнулся и, подстегнутый мстительным хохотком ,ускорил шаг.
Забирая у Черного свой автомат, Снайпер виновато завилял глазами, зачастил:
- Они еще теплые. все... семеро... минут двадцать назад... такие дела... шепни бойцам - валим всех... Всех!
И мы снова потопали, на этот раз все. Сзади погромыхивал наш "труповоз", навстречу - отражением в переливчатом зеркале ненависти - выползал чужой. Пленные шустрили чуть впереди, навек врезая в мою память свои тени - корявые и черные, как визги закапканенных крыс. А рядом кто-то наркозно полубредил: "Скоро гурии в аду всем им сделают минет... " Стоп?!
Трассеры склещились на пленных и - враз всю троицу - перекусили.
Раскорячина взрыва блеванула осколками, огненно вывернулась наизнанку, рухнула...
... В вязком безразличии заталкивал я невесомо-многотонным кием АКМа в распяленные зноем лузы-организмы валуны-выстрелы и ощущал себя то пулей в ставший вечностью момент разрыва, то ежем, из которого олигофрен-натуралист в садистском упоеньи вывалив язык, с тягучим скрипом выдирает плоскогубцами иглы...
Последняя гильза, отфыркнув дымок, встала торчмя. Колесные шины сжевало весом мертвецов. Кукольно покачивалась посмертно продырявленная девичья рука. Черный - ни дать ни взять - викинг; с застрявшей в воинственном экстазе образиной, рефлектороно и давно вхолостую, трескливо все тискал и тискал спусковой крючок...
Завалили мы всех. Трупов прибавилось: полегла половина наших. Заляпанный по грудь чем-то белым, Снайпер пьяно шатался среди убиенных, кого-то выискивая. Отряхиваясь от пыли, я вспомнил, как сразу после краха Великой Империи - СССР, вблизи лодочной станции, где подрабатывал в студенческую пору, ночью вывалили в воду сотни пустотелых бюстов безымянно-безликих "деятелей партии и государства"; окрестные жители понатыкали их вместо огородных пугал, а мы использовали в качестве буйков - "не заплывайте далеко - утонете... "
Непослушными пальцами я отвинтил крышку фляжки, все до капли вылил в спекшееся нутро и обессиленно присел на покореженный остов телефонной будки. На диске телефона примостилась сокрушительной красоты улитка. Чем она меня так поразила - ныне и не вспомню. Меня мутило от чифиря и рези в желудке, а на кромке сознания заигранно крутилось: как она сюда попала?... Я долго не мог воткнуть палец в отверстие. А потом устроил для улитки карусель: проворачивая диск от нуля к нулю, и обратно. По-моему, она была довольна. Мне, помню, отчетливо пригрезилось, что она усиками посылает сигналы: быстрей! быстрей! быстрей! И я не подвел ее, постарался - до ледяной ломоты в мозгу вертел - от нуля к нулю и обратно, от нуля к нулю и обратно, от нуля к нулю и...
Смазанно, зигзагами, заструилось к руинам мутное пятно - лысина Аслана. Наперерез коброй из пыльного мешка выметнулся Снайпер. Сиганул на плечи, опрокинул на спину, кромсанул резаком. С вязким липучим хрустом разодрал кроваво-булькающую дыру. А потом... Как в дурном боевике, ей-Богу! Как в страшилке для непуганных обывателей какого-нибудь всегда нейтрального Монако!.. До скользского скрипа стиснув в ладонях выдранное сердце, подкинул его и, - кованым носком прицельно отфутболил. Запрокинув голову, хлестанул небо пещерно-нутряным, колюче-рваным, как в предсмертной агонии, стоном. Распушенно вильнув хвостом красных брызг, метеорит плоти чпокнулся точно на улитку. Зрачки мои ожгли кровавые розги, а ноздри - запахи убоины, спирта и почему-то снега.
Черный завороженно, с натугой переволок взгляд от вскрытого как сейф тела к Снайперу. А тот, с каким-то вялым исступлением потыкался в живые и мертвые тела кругом, незряче скользнул по свисающей с кузова руке, затравленно-плаксиво пискнул: "Мллли-т-ва..". Вздыбив в римском приветствии руку, крутанулся на каблуке, и попер через площадь, пинками подгоняя раздрызганную пылевую кляксу.
Бойцы неприкаянно переминались. Черный нацелился заракетить окурок в пустую грудь Аслана, изрек: "Какой, однако, бессердечный..." - и, озадаченный тем, что голос его оказался растресканно-жалким, а из-под иронии выперло отчаяние, опасливо, в безысходной злобе зыркнув на меня, вгвоздил окурок в ладонь и потащился вслед за Снайпером. На полпути, через плечо, гаркнул: "Командуй! Пусть всех наших в одно место стянут!".
Глядеть на раскиданные повсюду раскоряки человечьих оболочек я не мог. В пыльных окопах-извилинах корявились тени, черные, как неотвязный писк: "молитва... молитва... молитва...".
И я согласился: да, это - творимая нами молитва. Единственная доступная нам форма связи с Небом и Землей, людьми и самими собой. И терпения и мужества у нас хватает только на такую молитву, только на такую...
И безымянный снайпер вновь будет выдирать чьи-то сердца и стрелять ими в небо. И выпотрошенный героином некто вновь будет закапывать живьем или нанизывать на кол чью-то плоть. И изувеченный бесплотной глыбой одиночества новый черный вновь будет бессильно рвать зубами петлю на шее брата.
И до истечения времен двойник мой будет вертеть карусель для улитки, вновь и вновь пытаясь дозвониться в надзвездные покои Архангела Михаила...
И вряд ли мы наскребем в себе терпения и мужества столько, чтобы научиться иной молитве, рожденной не страхом и тоской, не болью и местью, не бесприютностью и отчаянием, а любовью. Вряд ли.
Возможно я заблуждаюсь. Ведь такое заблуждение стало бы единственным утешением.

Аминь.

Геннадий Дубовой

Источник: Литературная Россия,
Сетевая словесность
Tags: Дубовой рассказы Непридуманные молитвы К
Subscribe
Buy for 10 tokens
Buy promo for minimal price.
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 1 comment