Category: животные

Category was added automatically. Read all entries about "животные".

Buy for 10 tokens
Buy promo for minimal price.
GennadiyDubovoy, korrespondent

История о том, как сбылась мечта слепой девушки Лили из-под Горловки о собаке-поводыре...

История о том, как сбылась мечта слепой девушки Лили из-под Горловки о собаке-поводыре. Старалась замечательная донецкая журналистка Юлия Андриенко. Публикацию в «Комсомолке» прочитали представители фонда «Доктор Лиза» и подарили дончанке лабрадора Нору [видео]
https://www.donetsk.kp.ru/daily/26938/3988732/
GennadiyDubovoy, korrespondent

УМЕР ГЕРОЙ ИЗ ПОДРАЗДЕЛЕНИЯ ЛЕГЕНДАРНОГО МОТОРОЛЫ

Умер один из лучших бойцов первой волны ополчения. Один из тех, кто был гордостью "золотого состава" подразделения Моторолы задолго до возникновения названия "Спарта". Максим Довбня. Позывной – Бармен. Снайпер. Смельчак и весельчак. Боялся он только пауков и предателей. Истинный мотороловец. Он часто вспоминал слова командира: "Хочу шесть сыновей и одну дочку. Вот этим и займусь после войны. Буду детей делать и воспитывать их…"
Увы. В бою под Ясеновкой осенью 2014 года Бармен, прикрывая отход группы разведчиков, получил тяжелейшее ранение в позвоночник. С той поры и до сегодняшнего дня передвигался в инвалидной коляске. Он не обманывал себя, знал: исцеления не будет… и всё о чём мечтал он до войны и на войне, – недостижимо. Ему пришлось вынести всё, что приходится на долю тяжелораненых: уход жены, исчезновение друзей, равнодушие власти, пыточное одиночество и подступающее забвение…
Он умер от безысходности и предательства.







GennadiyDubovoy, korrespondent

НЕПРИДУМАННЫЕ МОЛИТВЫ. ОТКРОЙ МНЕ ДВЕРЬ.

II. Открой мне дверь

Посвящается Евгению Петровичу Куликову

- Ручонки-то опустите, не в концлагере.- Черный - главный в отряде "разведчик-промысловик", сграбастав пленников за шивороты, подтолкнул их к Снайперу.
- Командир, с этим, - как нашкодившего кота за единственное ухо вздернул он на цыпочки чеченца, - все ясно. А этот, - бревнистыми пальцами пробарабанил по голове европейца, - говорит не наемник он. Заложник.
- Документы у него есть?
- Голяк, - Черный покопался в своем бездонном кармане и выудил фотографию. - Только это.
На снимке - наш пленник в одеянии фехтовальщика на фоне приоткрытой двери. Левая рука откинута как при атаке, в правой - нацеленная на объектив рапира. С тыльной стороны - надпись на латинице.
[Spoiler (click to open)]- "Я говорю вам: надо иметь в себе хаос, чтобы родить танцующую звезду. Я говорю вам: в вас пока еще есть хаос", - перевел Снайпер. Ухмыльнулся: - Кто о чем, а Ницше о припарках...
Поманив пальцем Черного, что-то на ухо ему шепнул. Тот осклабился и потопал к командирской палатке.
- Ну что, - сверхчеловечище матерый, ежик стриженый, - чемпионом так и не стал? Наследственность подвела? Неудачник?
- Мог стать. Травма, - с прибалтийским акцентом ответил пленник, обречено глядя совино-желтыми глазами куда-то поверх головы Снайпера. - Я никого не убивал. Я приехал по делу, в Махачкалу. Взяли заложником. Хотели выкуп. Я не военный человек. Я ...
С нежно притиснутой к животу охапкой сабель, рапир и кинжалов, найденных в доме боевика - коллекционера, за спинами пленных выглыбился Черный. Ласково прорычал:
- Что имели, то давно ввели. По самую Гаагу запердолили. Вся в сперме она как в снегу. А ты все я да я... Головка от блошиного хуя!
Кинув звякнувшие радостно клинки к ногам командира, приставил ладони рупором, и оглушительно и весело взревел:
- Ту-ур-ни-и-и-и-и-иррр!!!
Пленник выискал в музейном хламе рапиру, а Снайпер, с ухмылочкой: "В нас еще есть хаос...", - выдернул ... серп.
- А молот не поискать? - хохотнул Черный.
Оставив чеченца вызванным бойцам, мы спустились в овраг. В сотне шагов от лагеря он раздвигался в естественную арену. Когда-то, до войны, во времена Великой Империи, здесь была спортивная площадка. Кое-где еще остались обглоданные пулями, раскиданные там и сям цементные торсы, ноги, руки, головы метателей копий, футболистов и незабвенных теток с веслами. А еще раньше, по рассказам туземцев, где-то поблизости находилось логово "величайшего из чеченцев" - Шамиля.
Черный свесил ноги с каменного выступа на склоне оврага и, низко надвинув козырек кепи, растворился в густой зелени. Снизу был виден только огненный выплеск его бороды.
Первый выпад - за пленником. Мастер! Правое колено - вперед, левая рука - на отлете, выхлест стали не дотянулся до губ Снайпера на какой-то миллиметр. И, беспаузно - новый неистово-молниеносный натиск, серия технически безупречных, отточенно-изысканных атак. Взблески рапиры ткали в воздухе блескуче-алмазную, колыхливо-узорчатую сеть, но всякий раз, рассеченная серпом, она искристой вызвенью осыпалась в песок, а в те миги, когда стальная длинь - казалось, вот-вот пришпилит Снайпера к инобытию - он чудом уклонялся, превращая поединок в издевку, в сюрреальный лихопляс иглы и капли ртути.
И что бы ни делал пленник, все его доведенные до колдовского совершенства атаки выглядели как завораживающие, но бесполезные балетные па, как головокружительный - на пуантах - бег Улановой по бесконечной лестнице отчаяния.
... В оправе беззвучия - тонкий, словно от сломанных пальцев балерины и, чудилось, - нескончаемый хруст. И как на немом экране, крупным планом: вскинутая ладонь Снайпера, крылатый всплеск песка на кончике рапиры, выпученный желтый зрак побежденного - так, наверное, глядели на медведя загнанные на скалу неандертальцы...
Грохнулся в полушаге от меня, чуть сбоку. И тотчас в лицо мне кошкой метнулся циферблат его часов, а в сознании вспыхнуло: "Странно, на трофей никто не позарился. Какие диковинные стрелочки и цифирьки! Вот только очень уж они большие, эти часы. Как на себе таскать такую глыбину? А почему я падаю?"
Циферблат с моим лавинно несущимся мне навстречу отражением расплескался до горизонта; он становился все ближе и ближе, а я - все дальше и дальше. Неизъяснимо! Одновременно уноситься и вниз и вверх! И откуда-то из сопредельной выси, я, враз, во всех детальках, отчетливо и выпукло увидал: россыпь бойцов у палаток; иконно строгий, ускользающий лик Снайпера и толстенные канаты шва на его рукаве; ползучее белое пятно стада овец у ручья; муравья-великана в огненной бороде Черного.
И я сам стал муравьем. Из ниоткуда вынырнуло воспоминанье: свазилендские лекари сращивают раны без игл и нитей. Они, одного за другим, пускают на стиснутые пальцами края пореза муравьев. Те намертво вцепляются в плоть и удерживают, пока она не срастется. И я держал, ведая - только в этом мое спасение. Я держал. Пока из раны не хлынул голос:
- Черт возьми, этих варваров! Зачем я сюда приехал? Идиот! Унтерменшей можно убивать и в Риге! Ничем не рискуя! А теперь я должен подыхать как животное на скотобойне? Среди грязных фанатиков ислама и диких русских? О, Господи, кто это? Снайпер?! Тот самый? Все, мне конец! Такие как он, не прощают. Отомстит за все. Выкуп? Да-да, предложу выкуп. Варвары всегда хотят денег и побрякушек. Впрочем, к черту... Снайпер не отпустит, даже не глянул на меня. Неужели конец?..Не хочу! Только бы не убили, только бы... Зачем я здесь? Унтерменш, недоделок чеченский, продал на корню, мразь! И что теперь? Пытать будут? Меня?! Нет! Не хочу, не хочу! Что? Что он говорит? Турнир? Разве им можно верить? Что ж, это шанс, Снайпер может и отпустить. Убивать его не буду. Варвары ценят благородство, а этот особенно. Мстительным он никогда не был. Если отпустит, повышение мне гарантированно. Это и будет моей победой. Не в спорте, так хоть чем-то. Убивать его не буду, хотя и стоило бы... Отличный клинок. Я и в Латвии такого не видел. Откуда это у них? Что он выбрал... серп? Экзотично. Впрочем, это естественно и символично. Плебей, потомок рабов... Увертлив, как всякий унтерменш! Сосредоточься. Вот так. Вперед! Черт, не человек, фантом! Меняй такти... О, что... что это? О, Боже, не может быть... А почему не больно? О, о... Боже! Это, это - мое тело! Куда, куда я лечу?! Он... этот зверь... он... убил... убил меня? Мама?! Почему ты здесь? Где я?!
... Пожилая женщина бьется лбом о стекло монитора. Тишину разрывает грохот опрокинутого ею стула. Сбегаются встревоженные сотрудники лаборатории.
- Госпожа Бейтнере, что с вами? Вы слышите?
Оглядев текучие мутные лица, она зовет по-младенчески: "Эрвин!" - и судорожно заслоняет ладонью рот...
... Фокусируя взгляд на иззыбленной белой фигурке у распахиваемого окна, госпожа Бейтнере вонедоумевает:
- Доктор Адамсон? Где я?В вашем кабинете? Боже, какая пустота внутри, какое одиночество... Я была без сознания?
- Успокойтесь. Небольшой стресс, ничего страшного. В наше время такое случается весьма часто, - хронический недуг цивилизации. Вы снова забыли принять таблетки?
- Вы не поверите, доктор, не поверите... Только, - в безысходном отчаянии вскрикивает "больная", - не говорите мне о галлюцинации! Это не то! Не то! Я здорова, здорова! У меня безупречная наследственность, вы знаете! Мне... только не перебивайте! Мне открылось: мой сын, Эрвин, он... он - убит! В России. Что-то кривое... прямо в рот... хруст... я слышала, - пытаясь встать с кушетки, озирается в испуге, - я и сейчас слышу этот хруст... хруст... Эрвин, мой мальчик! Он звал меня, звал! Я не могу, не могу объяснить это... Звал! Там стра... страшно... -взахлеб рыдает она, по-девчоночьи - ладошками - размазывая по щекам слезы и косметику.
- Успокойтесь, госпожа Бейтнере. Уверяю вас, мне близки ваши чувства. Ничего страшного не случилось. Это результат бессониц и волнения за судьбу сына. И потом, откуда вам известно, что он в России?
- Я знаю!- Взвизгивает она, впиваясь взглядом в каплю на игле шрица - Он ничего не сказал мне! Но я знаю! Видела! Он в России. Убит. Не успокаивайте меня! Я знаю. Кривой тесак варвара. Видела. Молчите! Вы оскорбили меня утешениями. Не прощу. Видела! Молчите! С вашей наследственностью - клозеты мыть! А вы врач. Благодаря мне! Укол? А почему не больно? Не бойтесь причинять боль! У меня безупречная наследственность. Не смейте открывать рот. У варваров всегда война. Я видела! Провидение распахнуло мне дверь. Черное сияние. Турнир не закончен. Я принимаю вызов! Принимаю!
Выкинув шприц, доктор сгоняет с подоконника голубей и закрывает окно. Резко оборачивается на шаги: пациентка уже за дверью.
- Куда же вы! - Устремляется он за нею в лабораторию. - Вы меня пугаете! Покой, вам необходим полный покой!
Глянув на клоунски перепачканное лицо госпожи Бейтнере, кто-то вымучивает:
- Не волнуйтесь. Какой-то сбой в системе. Новый вирус...
На экране компьютера - проклюнутая серпом голова Эрвина.
- Мальчик мой...
- Внешнее сходство. - Вы слишком впечатлительны. Эта картинка не имеет никакого отношения к вашему сыну. Обычный слу... - доктор осекается, и, зажав уши, одурело взирает на мертвый экран...
- А я никогда в Тебя не верил! Господи, прости меня! Прости! Мама, мамочка! Вызволи меня молитвой! О, Всевышний, что это? Или - кто? Какие-то огненные существа, черное сияние! Их - мириады, тьма, бесчислие! Отец? Дед? О, Господи, там - все предки мои! Но почему я один?! Вызволите меня отсюда, выпустите! Я не могу здесь! Почему я один? Почему здесь все одиноки? Эти огненные... Сколько их? Мириады, тьма, бесчислие... Они - во мне?... Но почему же меня нет в них? Я не могу здесь! Распинаемый бесконечностью миг отчаяния... Господи, вызволи! Нет, нет - я никого не хотел убивать! Не было во мне зла! Не оставляй! Не оставляй меня здесь! Черное, неизбывное сияние... Вязкое полыхание нестерпимой боли одиночества... Да, я знал, что творил... Бесплотный червь прогрызает туннель во все стороны разом... Бесчислие обглоданных ненавистью жизней... В алмазе неподъемной пустоты... Оставь! Бесчувствия двери открой мне... Призраки в пеленках молний плачут голосом моим... Они во мне... Но я не в них... Бесплотный червь... И здесь война... Турнир... Я принимаю вызов, принимаю... Я должен победить... Их мириады, тьма, бесчислие... Я принимаю...

... Гигантский муравей увяз в огненном выплеске бороды. "Вынырнул, слава Тебе Господи!" - услыхал я очумелый голос Черного и тугой, липучий звон вернувшей меня в сознание пощечины.
- Ты, часом в психушке не бывал, а? - Черный вздернул меня за шиворот и жестяно над ухом загромыхал: - Целую речь на разные голоса сварганил. Прямо радиопостановка. Может ты бесноватый, а? Ну, чего молчишь, - тряхнул он меня, - помнишь что-нибудь?
- Помню. Отпусти! - Переступив через Эрвина, я поплелся к истоку оврага.
Упырно вцепилась в меня уверенность, что если оглянусь и еще раз, хотя бы мельком, увижу это место, эту адову арену, то вопреки только что изведанному, вновь стану прежним и возьму в руки автомат. И тогда оживить меня, выдернуть из дурной бесконечности войны, не сможет и открытый массаж сердца пулей. Я жадно-торопливо срывал и запихивал в рот липкие весенние листочки и жевал, жевал, жевал - в жалкой и глупой попытке заполнить пустоту внутри их горечью.
- Спрячь так, чтоб сам сатана не нашел.
Обгоняя, Снайпер сощелкнул с моего подбородка клейкий жевок, посочувствовал:
- Этот турнир для тебя кончился, братишка...
"Этот"? - эхом зарекошетило во мне. - Почему "этот"? - уставился я на стянутую толстыми черными нитками латку на его спине и кое-как обритый шишковатый затылок, - такой же, как у Эрвина.
И я не стерпел, оглянулся.
Штопор огня с завываньем ввинтился в небо, брызнувшее черным гноем стаи птиц, и стеганутый осколочной плетью закат, улепетывая в никуда, замелькал пятками - окровавленным солнцем и ушибленной луной.
- Расфугасил я его, - голосом наказанного ребенка на бегу пробубнил Черный. - Не найдет теперь никто.
Снайпер, не оборачиваясь и не останавливаясь, отмахнулся.
Отпугивая своим видом бойцов, я доковылял до палатки и рухнул.
Снилась мне распатлаченная нагая девочка с совиными, немигающими глазами. Выставив перед собою сабельку, она летела на меня с заунывным воем пикирующего бомбардировщика и - уносилась в даль, оставляя в бездонно-черном сиянии лишь ослепительные, трассирующие оплавинки следов. А когда она исчезла окончательно, я увидел: стою на льду, а сквозь него стремительно растет и под околдованно-медлительным ветром стелется вымороженная до слепящей бели трава. Я вцепился в нее, а это - волосы, а под ними - головы стоймя впаянных в лед людей. Их - мириады, тьма, бесчислие... А волосы все росли, с трескуче-забредным шепотком змеились между пальцами, и, задыхаясь от любви, волнения и нежности я трепетно их целовал и думал: "Вот и хорошо. Никогда не было так хорошо. Растете, значит, живые. Живые". А они оплетали меня, пеленали туго, источали неодолимо-ласковый морок, и дышать уже не хотелось...
Очнулся - ни зги, дохнуть нечем. Взломал склеп из наваленных на меня бушлатов и впустил ночной холод и волглый бас Черного:
- ... могут. Ночью мирных жителей не бывает. Вход в ущелье завален, мин и растяжек - на стадо кинконгов. Однако случается всякое. Зырьте в оба. А то всех нас по-тихому срежут. Шомпол в ухо - и вечная небесная командировка. Все, топайте.
В проеме палатки мигнула изумрудом борода.
- Очухался? - спросил Черный, залезая под бушлаты. - А с тобой уже случалось такое?
- Что именно?
- Ну, это... припадки, вопли на разные голоса. Как звукоимитатор, честное слово. Если бы сам не слыхал - никогда и не поверил бы. Латышский ты и вправду не знаешь?
- Не знаю.
- Дела... А что потом было помнишь?
- Нет. А что было?
- Да ползал на карачках у ручья. Я сказал бойцам, что ты "дури" перебрал, чтоб не подумали чего. Затащил в палатку, а ты мне в бороду вцепился, лепечешь: "Живые, живые, живые" - ну, думаю, кирдык братишке - рехнулся. Полбороды мне выдрал. Стиснул я тебя, и утих ты, засопел как младенец. Что - в самом деле, ни хрена не помнишь?
- Не помню.
- А-а, бывает, - Черный перевалился на спину, полоснул темень звонкой выдлинью зевка, бормотнул: - И не такое бывает. Спи, это лучшее лекарство. Э-э, ты куда?
Горы в отдалении мутно желтели в лужице спекшейся лиловой крови, словно выдранная взрывом челюсть Эрвина. Неодолимо тянуло к ручью, но я не пошел - не хотелось беспокоить часовых. И ноги сами понесли к командиру.
Он на меня и не глянул. В мутном свете коптилки искусно орудовал иглой. Казалось, он никак не может залатать пляшущую во тьме огненную прореху. Я сел напротив и закурил, не чувствуя ни вкуса дыма, ни холода предрассветья, ни чадной вони бензина. Я чувствовал только одно: отныне я всему здесь чужой.
Сбивчивый мой рассказ Снайпер выслушал бесстрастно.
- Я не священник и не психиатр, не мне судить. Но знаю: это не галлюцинация. Это называется - опыт вне тела.
- Да плевать мне, как это называется! - Я даже вскочил, обозленный его безучастностью. - Пойми, я на самом деле испытал все, что испытывал Эрвин до и даже после смерти! Я не знаю по-латышски ни слова, но все понимал. На мгновенье я стал Эрвином, его матерью, доктором, они - мною. Не знаю, как это втиснуть в слова, но это - правда! Вот, - обнажил я руку, показывая след укола, - я чувствовал, как игла входила в тело его матери. Даже больше - в тот момент я был и кончиком иглы, и вызванной ею болью, и мыслью доктора: "Наконец-то лаборатория избавится от этой расово озабоченной психопатки". А голос Эрвина! Я действительно был им - голосом без плоти! Как червь в алмазной пустоте, сияющей гранями-призраками. Среди бесчислия огненных голосов. И все они были во мне, но меня, то есть Эрвина, не было в них! Невозможно это объяснить! Такое одиночество непоправимое... На что угодно готов, чтоб никогда больше не испытать боли такого одиночества! Ты ведь знал Эрвина! Зачем ты его убил? Зачем?..
- Убил? - неподдельно изумился Снайпер. - Ты, господин-товарищ бывший журналист, в отряде пятый месяц, а так ни хрена и не понял... Убивает недоумок в подворотне за кошелек с ломаным центом, а то и вовсе пустой. Убивает банкир недоделанный, покупая своей безмозглой шалаве бриллиантовый колпачок для клитора, стоимостью в сотни жизней беспризорных детей. Убивает блядь неисправимая, вываливая в унитаз плод, который мог бы стать Бетховеном или Достоевским. А я - никогда и никого не убивал, - проворчал он, перекусывая нить. - Мое ремесло - честно воевать.
В рваной, колыхливой дыре света лицо Снайпера было похоже на оживленный магом-ерником портрет кубиста: из тьмы выскакивал то глаз, с отраженным в зрачке бесенком огня, то ушная раковина, то неотличимые от прорехи на холсте губы.
- А вот Эрвин и родственнички его - убивали. Дед выслужил в СС железный крест. Отец создал нацистскую организацию. На ее счету несколько " ликвидаций расово неполноценных". Мать - биолог, помешана на вопросах расовой чистоты. Вызубрила наизусть Ницше, Шопенгауэра, Розенберга, Гитлера. Сына назвала в честь Роммеля. Эрвин... Знаю его по спортивной школе в Риге - я преподавал там, пока не уволили, - Снайпер хохотнул и задул коптилку, - как этнически неполноценного. Только не подумай, что я мстил. Дело не в этом. Эрвин мечтал стать чемпионом, жаждал славы, денег, власти - любой ценой. А не получилось. Не взгромоздил на пьедестал свое червивенькое "я". Осатанел, бедолага. В Чечню подался, миру за свои обидки мстить. Пленных, даже детей, не жалел. - После долгого молчания изрек: - В этой жизни у него не было выхода, и я просто открыл ему дверь, выпустил туда, куда он так рвался...
Снайпер цвиркнул зажигалкой. И на миг подсвеченная ладонь превратилась в заплатку на саване тьмы.
- В юности, - попыхивая трубкой с анашой, заговорил он, - у меня был кот. Сиамский. Умница необыкновенный. Жили мы в своем доме, в пригороде. Коту - раздолье. Прыг в окно и гуляй, где хочешь и сколько влезет. Потом переехали в новый район. И кошачьей свободе - кирдык. Три комнатки, теснотища, вместо самок и схваток - тоска. Вся завоеванная территория скукожилась до размеров кошачьего туалета. Не вытерпел мой Дуче такого над собою измывательства. Взбеленился. Ноги и руки до сих пор у меня в шрамах. А по ночам - скок под дверь и воет - так, что соседи вознамерились убить. А куда его выпускать-то? Двенадцатый этаж. Внизу - машины потоком, асфальт да чахлик осиновый. Парк далеко и постоянно там на выгуле собаки.
- Зачем, ты все это...
- Ты, - воткнул он мне в зубы трубку, - не устал от своих "зачемок"? Зачем то, зачем се. Спроси у мамы: зачем она тебя родила?
- Моя мама давно умерла.
- Моя тоже. А отца будто и не было. Так вот. Решил я Дуче хотя бы в подъезде выгуливать. Четырнадцать этажей. Пятьдесят шесть квартир. Дыбом вставшая бетонная нора. Кот - в шоке. Скачет с этажа на этаж, а выхода - нетути. Тычется, бедолажка в каждую дверь - заперто. А приоткроют - пронесется смерчем по комнатам, и назад в смятении: такой же тупик, как и дома. Влетит в лифт - и там тупик. Люди входят и выходят, запахи улицы несут, дверей - множество, а где же та, единственная, за которой солнце, свобода, самки сладковойные? Орет, бросается на меня, понять не может - где?! Так, царапаясь в каждую квартиру, в каждое окно, добрался-таки до входной двери. На секундочку приоткрылась она и...
- Не вернулся?
- Иди, - снова зажег он коптилку, - твоя дверца приоткрылась.
- А твоя?
Он вскинул ладонь и по-кошачьи поскреб пальцами танцующий огонек.
Утром Снайпер не обмолвился со мной ни словом. "Дверца приоткрылась", я вышмыгнул и - перестал для него существовать. Я попрощался с бойцами, оставил свой адрес Черному; во мне возникла неколебимая уверенность, что из всего отряда только он и останется живым.


Через семь месяцев и пять дней я побывал в Риге. Самым трудным, как я и предполагал, оказалось объяснить родственникам госпожи Бейтнере, кто я такой и зачем добиваюсь встречи с нею. "Это невозможно. Госпожа Бейтнере душевнобольна. Болезнь настигла ее незадолго до сообщения о пропаже без вести ее сына. Она почему-то уверена, что он убит в России, хотя агентство, где работал Эрвин, оставив спортивную карьеру, это отрицает".
... На паркет пал ворох одежды и откинутый босою ногой уполз в угол. Взенькнула вынимаемая из ножен рапира. Нагая старуха, как психиатр, проверяющий реакции пациента, двинула стальным жалом вправо-влево и, откинув по фехтовальному левую руку, с полыхнувшими огненно часами, на почти негнущихся тонких ногах ринулась в атаку. А сквозь желтые пробоины ее совиных глаз, на меня, узнавая - всем существом своим я чувствовал это - глядел он, ее сын, разнесенный в чеченском овраге на молекулы... И во взгляде том не было ничего, кроме неизбывной и непроницаемой мстительной ненависти. И когда сталь змеино скользнуло по щеке - я не выдержал; сбив кого-то с ног, по бесконечной - казалось мне - лестнице выметнулся вон.
И заплакал. Оттого что понял: нет победителей в турнире призраков, отравленных ненавистью, а ненависть их - та дверь, которую не откроет и Сам Создатель.

Аминь

Геннадий Дубовой

Источник: Литературная Россия,
Сетевая словесность